Не странные сны Рената С.

7 декабря 2017 г. в 13:29

Фото Ларисы Бакановой

Категория: Культура и спорт

Эта встреча — родом из детства. Да-да, из детства. Когда родители выписывали вал газет и журналов. Когда ты проглатывал весь этот поток — не замечая. И когда однажды обратил внимание на конкурс детских рисунков, победу в котором одержал Ренат Семёнов из… Абакана. И вот спустя годы мечта сбылась: удалось и познакомиться, и пообщаться. Да и повод появился более чем замечательный — открывшаяся в Абаканской картинной галерее выставка «Странные сны Мигеля С.»


Дойти до самой сути…

— Ренат, скажите, это уже которая по счёту выставка?
— Не считал. Последние лет пять выставляю работы своих учеников ежегодно, в «Творческой студии Семёновых» уже есть такая традиция — делать отчёт. Каждый раз это новая тема. Так, в 2012 году мы приурочили экспозицию к юбилею Бородинской битвы, в 2013-м была «Библия глазами детей», а в 2014 году — столетие начала Первой мировой войны… Я стараюсь поддержать ребят, делаю и сам работы в рамках выставочной тематики, чтобы у зрителей была возможность увидеть контраст детского и взрослого восприятия. Прошлый год оказался юбилейным для Шекспира и Сервантеса. Они умерли в один день 400 лет назад. Невозможно было проигнорировать такое знаковое совпадение. Дети сделали серию по Шекспиру, я выставил ряд работ по Сервантесу — пять холстов и графику, но почувствовал, что этого мало, несерьёзно. Получился хороший зачин, а тут как в стихах: «Во всём мне хочется дойти до самой сути…» Захотелось понять, о чём вообще речь, почему эта книжка считается классикой, что привлекло в ней Пушкина, Достоевского, Набокова… Так родились «Странные сны Мигеля С.», 23 картины. Здесь их 22, одна, к сожалению, в экспозицию не вошла — не хватило места.

— Довольно большой труд… Много ли времени отняли картины?
— В целом около полугода, но это потому, что всегда есть какие-то рабочие нюансы: нехватка красок и так далее. Можно огромное полотно и за день написать. В этом смысле показателен Айвазовский. Молниеносный был человек, просто выстреливал шедеврами. А Суриков годами собирал материалы, складывал мозаику. Вопрос в сюжете, он не должен быть простой иллюстрацией, важен символ, который в нём заложен. Взять того же Сурикова — «Степан Разин». Плывет такой казак, погружённый в думу. Вокруг друзья пируют. Кто-то в струны ударил. Всё вроде бы хорошо. Но на самом деле всё плохо. Потому что, преступив закон, Ра­зин перечеркнул своё прошлое. А у человека без прошлого не может быть будущего. Вот отчего такая пустота вокруг, туман, подвешенное состояние.
Возвращаясь к Дон Кихоту, не могу сказать, что для меня возникали особые сложности в выборе темы. Все сюжеты родились в два присеста. И ещё многое в серию не вошло. Здесь важно было понять, с кем мы имеем дело: с простаком, начитавшимся рыцарских романов, с сумасшедшим или с юродивым. Разные вещи. А на самом деле Дон Кихот — это такой князь Мышкин, возмутитель спокойствия. Посмотрите, какой замечательный головной убор придумал ему Сервантес — таз для бритья, ещё и обломанный с краю. Вот к чему бы это? Я думаю, тут всё дело в религиозной живописи того времени. Нимбы тогда изображались сначала в виде диска, а с появлением перспективы превратились в обруч, тарелочку. Так вот и у Дон Кихота — тарелочка с дефектом. Там есть определённая ущербность, но это не отменяет сам символ. Помните, Христос говорит: «Царство моё не от мира сего». Герой романа — тоже не от мира сего. Его сумасшедшинка — просто способ победить пошлость, обывательщину, всё то, что Иван Шмелёв коротко называл: «жир, сало». Сервантес через обе части романа проводит библейские аналогии, но так густо перемешивает их с этнографией, с чисто испанским колоритом, что их приходится расчищать, как фрески от копоти… Если брать Шекспира, то он совсем другой. Но надо помнить, что все свои вещи он создавал для людей, чьим главным чтением была Библия. Всё это так или иначе о добре и зле.

— Шекспир и Сервантес — ваши любимые авторы? Или это просто связано с юбилеями?
— Знаете, в голове 20 выставок, но ни того ни другого в моём списке не было. Случайностью не назовёшь, скорее тут другое слово — «промысел». Для чего-то они были нужны. Шекспиром я ещё буду заниматься, а вот в процессе работы над «Дон Кихотом» вдруг понял, что это и обо мне тоже, и об отце. Выставка называется «Странные сны Мигеля С.» И если принять во внимание, что Мигель — испанизированное «Михаил», то это и мои сны, поскольку я в крещении Михаил, и моего отца — Михаила Михайловича Семёнова. В искусстве он был настоящим рыцарем. Они оба с мамой показывали пример истинного служения, были подвижниками. Ведь что такое рыцарство? Это посвящение себя чему-то, верное и целомудренное. Отец как-то сказал: «В основе искусства лежит чистота помыслов». То есть не деньги, не амбиции, а прежде всего созидание.
Недавно услышал фразу Кончаловского: «Человек, которому нечего ценить, становится разрушителем». Иными словами, чтобы создавать, надо любить. В этом смысле родители были настоящими художниками, они не позволяли себе тривиальных решений, халтуры… В них всегда горело какое-то творческое дерзновение.


Обнимать необъятное

— Наверное, родители оказали на вас большое влияние?
— Специально никто ничего не делал, но влияние, да, было. Родители мои — профессионалы высокой пробы, и первое, что я от них унаследовал, — отношение к делу. Сейчас ведь в творческой среде многие не на своём месте. Кто-то тянет лямку художника от безысходности, потому что ничего другого не умеет. Кто-то откровенно обманывает публику — мол, народ всё съест. У кого-то просто мания величия… Художники поставлены перед необходимостью выживать. Они выброшены государством на периферию. В таких условиях «профессиональные болезни» обостряются. Что до родителей, то они во все времена умели сохранить себя, держали планку. Я бы мечтал быть таким, как они.

— Родители поддерживали вас в творческих начинаниях, наверное, хотели, чтобы вы пошли по их стопам?
— Они, безусловно, это приветствовали, помогали советом. К сожалению, я не взял у них то, что мог бы, ведь мама с папой работали в разных областях, начиная от резьбы по дереву, кости и камню и кончая огромными гобеленами. На мою долю выпали живопись и графика, я занимаюсь ими в каком-то своём ключе, но когда смотрю, например, листы отца, то, что он делал в 70-е, 80-е годы, понимаю: это — настоящее, а у меня — лишь попытка, пусть и серьёзная, но всё же… За моей спиной Шагал и Пиросмани, но я всегда буду смотреть в сторону Рембрандта, Веласкеса. Вообще, обнимать необъятное — моё хобби… Спасибо родителям, в своё время они не стали прививать мне классическое художественное образование, поэтому рос я самостийно: изучал книги, испытал на себе много влияний, переболел абстрактным искусством. Так или иначе ни о чём не жалею, работаю интуитивно. Все мои картины растут из меня, как лес. Я не играю в художника, делаю что могу.

— С какого возраста вы начали рисовать и что именно?
— Карандаш вложили в руку в девять месяцев, так вот и начал… От простых кружков с точечкой до эпических сюжетов. В детстве часто рисовал войну, причём разные эпохи… Хотел быть военным. Помню, сходили в кино на двухчасового «Спартака», а мне лет пять было. В конце там каждого десятого повстанца, если знаете, подвергают распятию. С тех пор, когда с мамой играли в слова, у меня первым на «д» была «децимация». Как-то ведь запомнил, до сих пор удивляюсь… А ещё однажды родители замкнули меня на целый день в квартире. Мы жили на первом этаже, было лето… И я вылез через окно — поиграть во дворе. Обратно уже не успел — был пойман с поличным. Но они меня не наругали. Наоборот, взяли с собой в кино, а показывали тогда «Семь самураев». Волшебный день. Хотя ничего, собственно, не случилось. Просто ждал наказания и вместо этого получил приз — ни за что. Впечатление на всю жизнь.

— Но ведь тема войны наверняка была не единственной…
— Конечно. Но мы ведь росли в то время, когда всё это было сравнительно недавним прошлым. Во дворах только в «войнушку» и играли. А потом появились видеосалоны, и всё закончилось. Голливуд обокрал детей. Что до меня, то я как-то вдруг перешагнул из детства во что-то… Не знаю, как сказать… В мир вечных тем, что ли. Босх, Брейгель и Гойя — это была такая прививка, полученная в десять лет. От Босха подташнивало, но он занятный. Брейгель — до сих пор любимый художник. Это от мамы, он ей нравился. Гойя сподвиг к серьёзному увлечению графикой. Появились картинки по мотивам Гоголя, иллюстрированные алфавиты — английский, испанский. Много чего было. Стал делать первые шаги в карикатуре, до сих пор кое-где печатаюсь. Самым приятным было сотрудничество с журналом Михаила Леонтьева. Одно время он издавал еженедельник политической карикатуры, немало художников там кормилось… Наряду с таким необязательным «искусством» в середине 90-х занимался экспериментальной живописью, знаковой. Интересовался творчеством Андрея Поздеева, с которым был знаком мой отец.
Постепенно от беспредметности перешёл к конкретике. Что не отменяет символа в картинах. Шварцман изображал «иературы», символы чего-то. Такие беспредметные иконы. И нам тоже стоит больше внимания уделять знакам времени, а не его приметам.

— Есть ли у вас художественные ориентиры — те люди, на которых хочется равняться?
— Я уже их называл: Брейгель, Рембрандт. Ещё Веласкес, Феофан Грек, Рублёв.

— А из современных?
— Сложный вопрос. Духа маловато, больше самомнения, попыток остаться в истории. Шемякин, Эрик Булатов, Краснопевцев — это всё, конечно, хорошо, но не зря их называют шестидесятниками. Художники времени и места, попавшие в точку один раз. Нельзя сравнивать Боровиковского и Малевича. Тем не менее оба они показали высший пилотаж, каждый в своём. То есть, грубо говоря, если мы идеально срисуем стул и висящие на нём подтяжки, а потом подпишем картину как-нибудь замысловато… Ну, я не знаю, например: «Одиночество» или «Ничего, кроме». Это будет такое лихое высказывание, как иногда дети с разбегу прыгают в лужу в новых ботинках, вот, дескать, посмотри… Но настоящее искусство — высказывание другого рода. Оно вытекает, как кровь. И, говоря начистоту, модернисты тут сильно понизили планку. Искусство стало предметом симуляции, ориентиры потеряны. Поллок, Пит Мондриан… Сложно представить зрителя, в котором их картины находят эмоциональный отклик. Признанный Пикассо, Дали с тараканьими усиками… С одной стороны все они, а с другой — художник Федотов, сошедший с ума академик. В качестве лечебной процедуры его били кнутами. А Врубель? А Саврасов, Ван Гог?.. Примеров масса. Из современных художников не назову никого, кто смог бы соответствовать уровню… Разве что всё тот же Поздеев или Эрнст Неизвестный. Для меня современные ориентиры — отец с мамой. Вот они — художники. А дальше — пошло, поехало: Клее, Мур, Джорджия О’Киф…

— Трудно держать уровень после таких предшественников.
— Всё в пределах возможностей. Вот шахтёр спускается в штольни — трудно ему или нет? Нормально. Это такая же работа. Другое дело — какой в этом смысл, зачем? Лично мне приходится себя понуждать. Нужно оставить после себя какой-то след, что-то делать. Но когда лишаешься главных своих критиков — родителей, все другие оценки уже не имеют значения. Это не движение по инерции, чтобы дотянуть, и не уверенность в том, что раз есть какие-то дары, то надо отрабатывать. Представьте птичку с одним крылом. Полетит? Не полетит. Но никто не забирал у неё песню. В этом смысле есть некая духовная однорукость. Слава богу, у меня замечательная семья, родные, сестра, которая тоже, кстати, художник. Пережив определённое потрясение, понимаешь, что мы все друг другу должны. И как ужасно, когда уже не можешь вернуть свой долг. Время — страшная вещь. Летит, как пушечное ядро. В детском саду думаешь: «Скорей бы школа», в школе: «Быстрее бы институт», в институте: «Вот бы выйти на работу», вышел — мечтаешь о пенсии… И так всю жизнь: скорее, скорее, скорее. А надо было ценить каждое мгновение, присматриваться к деталям, вести дневник в конце концов. Сейчас от детства — комок разрозненных воспоминаний, а ведь там было много стоящего — целая эпоха, другая страна.


Творчество — это дерзновение и мера

— Раз уж вы вернулись к детству… Лично я узнал о Ренате Семёнове благодаря конкурсам детского рисунка в «Пионерской правде». И завидовал, чего уж греха таить, и гордился, что мой земляк-ровесник смог покорить вкусы строгого жюри. Кто вас подтолкнул к участию в конкурсах?
— Если бы не мама, Валентина Витальевна, ничего бы и не было. Она предложила: «Попробуй, хуже не будет». И я попробовал. Потом уже самому стало интересно, ждал этих конкурсов, участвовал во всех подряд. Помню письмо мисс Моффат в картинках. Я там рассказывал англичанке и её ученикам о нашей стране. Его потом напечатали в той же «Пионерке», а мне ещё полгода приходили мешки откликов со всей страны. Ребята хотели дружить, слали почтовые марки… Я без всякой задней мысли обмолвился, что их собираю…
В 1992 году вместе с другими призёрами ездил во Франкфурт-на-Майне. Это я выиграл в конкурсе по произведениям Генриха Хоффмана. Был такой немецкий врач, который сочинял детские книжки и сам же их иллюстрировал. Многое в той поездке поразило: их музеи, стерильность улиц, толпы послушных немцев, стоящие перед узенькой дорожкой без единого автомобиля в ожидании, когда же загорится зелёный. У них пластиковые окна были уже тогда, я никак не мог понять, почему рамы не выпадывают… Немецкий цирк, самые несмешные клоуны в мире, от которых местная публика просто покатывалась. В музее естествознания запомнилось огромное коричневое чучело слона. Экскурсовод пояснил, что изготовил сие чудо сам Гёте. Он ведь был ко всему прочему ещё и учёный, разработал теорию света или что-то вроде того…
Запомнилась поездка в Пекин. В 1995-м я выиграл золотую медаль в конкурсе на приз «Кубок планеты». Поразительный сплав нищеты и величия. Улочки, в которых едва разминутся двое, и тут же площадь Тяньаньмэнь, сотни людей запускают воздушных змеев. Китайская переводчица с непонятным английским… Старички, занимающиеся растяжкой прямо на улице… В российском посольстве предупредили: будьте осторожнее, гуляя возле гостиницы: район опасный, потому что очень много… русских.

— А эта история, связанная с аукционом Sotheby's…
— Эта история тоже связана с «Пионеркой». К приезду Елизаветы II в России проводили конкурс по мотивам английских авторов. У меня был триптих: «Свифт», «Алиса в Стране чудес» и… ещё там кто-то, уже не помню — 22 года прошло. Потом эти картинки продали на аукционе за 500 фунтов, что ли. Приобрела их некая леди. А деньги те пошли на благотворительность.

— Чуть больше, чем стипендия от Детского фонда…
— Да, немного больше… Хотя получал я её довольно долго: с 1991 года по 1996-й. Надо мной тогда ребята посмеивались, интересовались, сколько мне платят… По тем временам это были, конечно, копейки. Но я их честно заработал. От государства в то время и нельзя было ожидать каких-то немыслимых сумм. Всё дело в престиже: стипендиатами не становились случайно.

— Потом вы повзрослели и начались уже серьёзные выставки — персональные, всероссийские…
— Персональная была только одна, а всероссийские… Да, случалось. В Центральном доме художника работы висели, в Инженерном корпусе Третьяковской галереи, в союзовской галерее на Солянке… Параллельно я успел окончить два вуза — Московский университет печати по специальности «редактор печатных изданий» и наш ХГУ, факультет романо-германской филологии, сходить в армию… Рисование естественно не бросал. Рисовал для журналов. Из самого запоминающегося — проиллюстрировал книжку Михаила Барщевского «Автор». Жаль, издание решили удешевить… А так там была картинка к каждому рассказу. Потом долгое время помогал отцу в монументальных работах, сейчас — преподаю в студии. Иногда удаётся что-то поделать для себя. Вот холсты эти появились…

— Как долго вы преподаёте рисование?
— Около десяти лет. Начинала мама, теперь я один.

— Много ли встречается ребят, из которых выйдет толк?
— Талантливые дети попадаются, но процент будущих художников невелик. Из них могут получиться неплохие ремесленники — дизайнеры, архитекторы. Художников по пальцам можно пересчитать.

— А как вы видите, получится из ребёнка художник или нет?
— В первую очередь должен быть неподдельный интерес, не только амбиции родителей. И полное понимание того, что речь идёт о профессии, о выборе, который предопределяет всю дальнейшую жизнь. Быть художником — величайшая радость. Но и огромный труд, постоянные риски, зыбкость в быту. Чудо, если семья понимает и относится снисходительно. Когда нет и этого, художник совершенно один, почва выбита из-под ног. Поэтому творчество — это дерзновение и мера. Если я буду считать, что я — второй Леонардо, то это болезнь. А если я буду думать, что я — первый Ренат Семёнов, то это уже позиция. И слава богу, что хоть такая есть.

Вот так в «Пионерской правде» было рассказано о Хакасии

«Безумные» Рената Семёнова

 

 

 

Александр Дубровин

Оставить комментарий

Тема дня

В «Нью-Йорке» всё спокойно?

В Хакасии проходят прокурорские проверки объектов с массовым пребыванием людей. В первую очередь контролёры пришли в торгово-развлекательные центры.